Сегодня:

22 ноября 2017 г.
( 9 ноября ст.ст.)
среда.

Нектарий Эгинский.

Седмица 25-я по Пятидесятнице.
Глас 7.

Пища с растительным маслом.

Мчч. Онисифора и Порфирия (ок. 284-305). Прп. Матроны (ок. 492). Прп. Феоктисты (881). Мч. Александра Солунского (IV). Мч. Антония (V). Прп. Иоанна Колова (V). Прпп. Евстолии (610) и Сосипатры (ок. 625). Прп. Онисифора Печерского (1148). Свт. Нектария , митр. Пентапольского, Эгинского чудотворца (1920). Сщмчч. Парфения, еп. Ананьевского, Константина, Димитрия, Нестора, Феодора, Константина, Виктора, Илии, Павла пресвитеров, Иосифа диакона и прмч. Алексия (1937). Иконы Божией Матери, именуемой "Скоропослушница" (X).


Утр. - Лк., 4 зач., I, 39-49, 56. Лит. - 2 Сол., 275 зач., II, 1-12. Лк., 69 зач., XII, 48-59. Богородицы: Флп., 240 зач., II, 5-11. Лк., 54 зач., X, 38-42; XI, 27-28.

Цитата дня

Кого мир обманул? Кто к нему привязался.

А кого Бог спас? Кто на Него полагался.

Архим. Кирилл (Павлов).

Православное христианство.ru. Каталог православных ресурсов

О рассеянности в духовной жизни

Игумен Нектарий (Морозов)

Игумен Нектарий (Морозов)

Вы  могли заметить, что тема сегодняшней беседы обозначена так: о рассеянности в духовной жизни. Безусловно, мы все знаем, что такое рассеянность. Бывает, что, выходя из дома, мы не можем вспомнить, выключили газ или нет; бывает, что, придя на встречу с кем-то, обнаруживаем, что пришли на нее без той вещи, ради которой эта встреча и назначена; бывает, что просто забываем, куда что положили, – словом, в это понятие входит множество фактов нашей повседневности. Но я бы хотел поговорить о рассеянности особого рода – о рассеянности и нерассеянности в жизни христианской.

Мы с вами достаточно регулярно встречаемся на протяжении уже многих лет. Встречаемся и говорим о разных вопросах духовной жизни и обо всем, что связано с нашим спасением. Во время бесед задаются какие-то вопросы, я на них отвечаю, порой мы даже что-то бурно обсуждаем. И естественно, складывается такое впечатление, что все то, о чем мы в тот момент говорим, становится достоянием каждого присутствующего здесь человека. Но проходит некоторое время, и иногда во время исповеди, иногда просто в личном общении человек вдруг заговаривает о каком-то проясненном здесь моменте так, будто слышит о нем впервые. И нельзя не обратиться к этому явлению, не разобраться в нем и не заострить на нем внимание, потому что такая «забывчивость» не просто небезвредна для духовной жизни, но и является определенным препятствием для нашего спасения.

Почему мы так плохо помним не только содержание бесед, но даже и Священное Писание, которое читаем регулярно и так же регулярно слышим в храме? Почему мы так плохо помним творения святых отцов и подвижников благочестия, хотя при этом помним массу других вещей? Отчасти ответ на этот вопрос заключается в устроении нашего ума. В сознании каждого из нас есть, условно говоря, область знания пассивного и область знания активного. Все мы учились в школе, а также, может быть, в каких-то других учебных заведениях, но если мы сейчас попытаемся вспомнить, чему нас там учили – какие-то исторические даты, математические, химические или физические формулы, уравнения, то, наверное, обнаружим, что значительная часть их стерлась из памяти. А что же мы все запомнили с этих школьных времен? Да практически наверняка запомнили таблицу умножения. Запомнили сложение, вычитание – не потому только, что это самое простое, а потому, что это то, чем нам приходится пользоваться в повседневной жизни. Когда мы идем за покупками, то обязательно совершаем какие-то простейшие математические подсчеты в уме, потому что боимся, что за нас это сделает продавец и результат будет далек от реальности. Или такой пример: мне в свое время приходилось заниматься церковным Уставом, неся послушание уставщика на клиросе, и при этом я всегда удивлялся тому, что помню все, что необходимо для богослужения, но при этом совершенно не могу запомнить Типикон, который является основой Устава. А причина очень проста: Типикон был мне в жизни практически не нужен, поскольку в нем даны те указания, которые в современной практике богослужения не используются буква в букву. И сколько бы раз я его ни прочитывал, это не приносило ощутимого эффекта.

Если перенести это на нашу духовную жизнь, то можно увидеть, что и в ней присутствует та же закономерность: то, чем мы не пользуемся и что не бывает нам необходимо, постепенно отходит в область пассивного знания. Но вот только какое здесь различие: когда мы заканчиваем школу или вуз, у нас действительно нет необходимости удерживать в памяти все те формулы, уравнения, графики, которыми мы порою интересовались или с которыми мы, наоборот, мучились. Вернее, нам пригодится только то, что окажется связано непосредственно с нашей профессией. А все, что касается жизни духовной, необходимо нам буквально как воздух или как вода. Но мы тем не менее без этого воздуха и без этой воды себя оставляем. Не начиная исполнять того, что прочитали или услышали, мы оставляем это в области того самого пассивного знания, или, можно сказать, знания справочного, поскольку на протяжении некоторого времени мы можем кому-то даже пересказать то, что прочли или услышали, дать справку по этому вопросу, но так и не применить эти ценные сведения в жизни собственной и в конце концов их совершенно забыть.

Почему еще мы забываем то важное, что непосредственно нашей христианской жизни касается, и почему бываем в этой жизни так рассеянны? Здесь нужно вспомнить о том, что происходящее с нами в области духовной жизни, безусловно, не может быть замкнуто только лишь в нас. Есть масса внешних факторов, которые на нас влияют, и самым существенным из них является, конечно, деятельность врага нашего спасения, которому не может быть безразлично что-либо с нашим возрастанием в христианской жизни связанное. Мы все помним из Евангелия образ птиц, похищающих семя, упавшее при пути (см.: Мк. 4:3-8). Точно так же враг старается похитить у нас любое слово о спасении, которое мы услышали.

Что нужно для того, чтобы дать этому слову глубоко войти в сердце – так, чтобы похитить его оттуда не представлялось возможным? Прежде всего должно быть само желание спасения – только тогда для нас то, что к нему прийти помогает, будет по-настоящему важным. И зная, что против каждого из нас действует враг, нужно вместе с тем всегда обращать внимание на самих себя – на то, как мы слушаем. Ведь порою даже вслушиваясь, мы как бы отталкиваем то или иное слово от себя – отталкиваем потому, что его боимся. Мы слышим слово о спасении, и оно нас пугает, потому что заставляет отказываться от того, к чему мы привязаны, заставляет смиряться, когда мы этого не хотим, заставляет очень глубоко входить в свое сердце и все там перелопачивать, а это труд очень болезненный и изнурительный. Но в то же время нужно понимать, что это слово о спасении уже не может из нашей жизни никуда уйти, и, давая ответ пред Богом, мы никогда не сможем сказать, что его в нашей жизни не было. И если мы от него в какой-то момент своей жизни отвратились, то потом обязательно окажемся с ним лицом к лицу, и с нами произойдет то, о чем говорит Господь, когда свидетельствует, что раб, который знал волю своего господина, но не исполнил, наказан будет гораздо строже, нежели тот, который не исполнил, потому что не знал ее (см.: Лк. 12:47-48).

Впрочем, нередко бывает так, что мы вроде бы и намерение благое имеем, и от слова о спасении как такового не отвращаемся, но суета повседневная и какие-то события, которым мы уделяем больше внимания, чем следовало бы, нас отвлекают, и мы опять же впадаем в этот грех забвения. Поэтому нужно употреблять некое искусство для того, чтобы слова и истины не терять. А искусство это заключается в следующем. Приготовляясь к чтению Священного Писания или духовной литературы или собираясь на беседу в храм, необходимо внутренне настроиться. Для начала нужно постараться понять: насколько нам это слово необходимо, насколько оно для нас важно? Затем нужно напомнить себе, что нет вообще ничего настолько насущно необходимого, как слово о спасении. Далее постараться ясно представить, что это слово, если останется в нас без движения, то или не принесет плода и просто умрет внутри нас, или же принесет плод когда-то очень не скоро и будет он намного меньше, чем мог бы быть. Поэтому необходимо с этим словом работать или же дать этому слову работать в нас.

А как можно не дать этому слову работать? Вот знаете, бывает так, что мы идем по улице, встречаем человека, который нам неприятен и с которым нам не хочется здороваться. И вот для того, чтобы не встречаться, не здороваться, делаем вид, что мы его не заметили или не узнали. Делаем так один раз, второй раз, третий раз, а потом так начинаем себе верить, что и на самом деле его не замечаем или не узнаем. Правда, он нас иногда останавливает и спрашивает: «Что же ты ходишь и не здороваешься?». А мы в этот момент понимаем, что он из нашего сознания уже совершенно вычеркнут. Вот то же самое происходит, когда мы слышим что-то, побуждающее нас к духовному труду, и этого труда не хотим. А надо, наоборот, прилагать усилия к тому, чтобы впустить слово о спасении как можно глубже и дать ему свободу, зная, что оно в нашем сердце может все перевернуть и изменить так, как это угодно Богу, то есть надо не бояться давать этому слову нас мучать, в нас прорастать. И конечно, когда это слово мы приняли, надо подумать, что с ним делать. Вот мы его прочли, мы его услышали и тут же должны соотнести: а как дело обстоит в нашей жизни? Услышали мы сегодня за Литургией евангельское чтение о должнике, который был прощен и при этом оказался жестокосерд к должнику своему (см.: Мф. 18:23-35), и можно было посетовать, как много подобных примеров мы видим в окружающей жизни, а можно задуматься о том, прощаем ли мы сами тех, кто нам чем-то немногим досадил, притом что Господь постоянно прощает нам наши грехи, или же мы не прощаем. И постепенно, задаваясь таким вопросом, мы будем ощущать, что ответ может быть разного уровня глубины. Да, вроде бы мы прощаем, потому что не мстим. Но Господь нас прощает совершенно, а мы прощаем ли совершенно? Господь не только прощает, но и благотворит нам. А мы, даже если прощаем совершенно, благотворим ли тому, кто нас обидел? И ни в коем случае нельзя ставить себе никакого барьера: я до такой-то степени эту заповедь исполню, а дальше ее исполнять не буду, – потому что говорится в Псалтири о том, что заповедь Господня широка зело (ср.: Пс. 118:96), то есть ей действительно нет предела. И если мы предел ее исполнения в себе не полагаем, то всегда себя будем считать должниками и всегда нам будет что делать, исполняя слово Евангелия.

Что еще необходимо, чтобы не давать себе рассеиваться? Здесь надо вспомнить преподобного авву Дорофея, а точнее, ответ на вопрос, который он задал в свое время преподобному Варсонофию Великому. А спрашивал он его о том, почему не обретает в себе смирения в те моменты, когда смирение бывает особенно необходимо. Вроде бы он знает о пользе, необходимости смирения, но приходит ситуация, когда надо смириться, а смирения нет. И тогда преподобный Варсонофий ему ответил: дело в том, что, зная, как хорошо смирение, нужно постоянно поучаться в нем. То, в чем мы постоянно не поучаемся, от нас ускользает в самый неподходящий момент, даже когда нам кажется, что мы и ценим это, и обладаем этим. Какой пример здесь можно привести? Допустим, нужно человеку оружие, потому что кто-то ему угрожает, и он носит его с собой. А потом начинает, поскольку на него никто не нападает, оставлять его дома. И нападение происходит тогда, когда он оказывается безоружным. То же самое можно сказать и о духовной жизни. Если мы не поучаемся внутренне в добродетелях, они постепенно начинают из нашей жизни исчезать.

Наши ум и сердце большую часть времени должны быть заняты этим духовным деланием. Каждый из нас как никто другой знает свои слабости, знает свои немощи и знает, соответственно, противоположные этим слабостям и этим немощам добродетели. И внутренний труд каждого из нас должен заключаться наряду с прочим и в том, что мы с самими собой должны собеседовать о том, как мы исполнили ту добродетель, которая нам наиболее трудно дается, в тот момент, когда исполнение этой добродетели от нас потребовалось. В частности, если говорить о поучении в добродетели смирения, оно может выражаться в том, что мы следим за тем, о чем думаем, за тем, что в нашем сердце происходит, замечаем гордые, тщеславные, порою завистливые, порою какие-то злобные помыслы, которые там постоянно, словно мошкара, бьются. Замечаем, что в нас эти помыслы вызывает: то, что мы видим на улице; то, что с нами происходит, когда мы идем в магазин; то, что кто-то нас обижает на работе… И каждый раз, когда это все в нашем сердце поднимается, вспоминаем заповедь Божию о смирении и стараемся это смирение в своем сердце водворить. А для этого, порою говоря с самим собой, как с маленьким и неразумным ребенком, объясняем себе, почему необходимо смириться, почему от нас Господь этого ждет. Этот процесс должен быть постоянным. Если человек не относится к жизни, как к подобной школе самообучения, то, конечно, он постоянно будет двоечником, постоянно будет оставаться в одном и том же классе в этой школе жизни, из которой все равно никуда не денется, пока жив. При этом, чем больше времени человек проводит «в двоечниках», тем больше отвыкает учиться, тем труднее затем вновь обратиться к этому навыку, и тем больше риск, что он так ничему и не научится.

Итак, подводя итог разговору о рассеянности в духовной жизни, можно сказать: во-первых, для того, чтобы не быть рассеянными, нам надо помнить, насколько для нас важно то, что мы слышим; во-вторых, необходимо давать в себе место слову о спасении и давать ему в нас прорастать, не боясь тех страданий и тех мучений, на которые нас это обрекает; и, в-третьих, необходимо обязательно жить внимательно и собранно. Об этой внимательности я бы хотел поговорить в следующий раз.

vn001

Вопросы после беседы

?Батюшка, Вы в последней проповеди сказали, что есть страсти, с которыми придется бороться и пять, и десять лет, а есть то, что можно одолеть побыстрей. Например, пустословие, смехотворство… Получается, что есть какая-то градация страстей по длительности борьбы с ними?

— Дело в том, что смехотворство и пустословие – это и не страсти как таковые. Это лишь некие проявления страстей других. Это конкретные грехи, от которых человеку сравнительно легко отказаться. Легко в том смысле, что их можно отложить от себя, и все. Что же касается тех страстей, которые в нас живут и в нас проявляются, не требуя какого-то дополнительного вещественного пособия, то с ними бороться очень сложно. И какие-то корешки этих страстей всегда будут в нас. Почему? Потому, что страсти не есть что-то пришедшее извне, а страсть – это некое искажение наших внутренних естественных способностей и сил. Человек представлял собой идеальное, совершенное существо, но когда он изменился в грехопадении, его совершенные свойства превратились в страсти. И греховное стремление человека к совершению на деле страсти блуда – это, на самом деле, любовь к Богу, извращенная и премененная таким образом. Гнев, раздражение – это некая сила ревности души человека, ревности благой, но опять-таки извращенной и изломанной в нем. И, пока мы живем на земле, не будет полного обновления и полного преображения нашего естества, а значит, всегда будет оставаться возможность, что та или иная страсть в нас вдруг воскреснет. И еще раз скажу, что перестать пить, курить, ходить в какие-то неподобающие места, пустословить гораздо легче, нежели в самом себе изжить то, что является основой как этих грехов, так и всех грехов прочих. И не бывает так, чтобы человек, оставив без внимания какую-то страсть, не увидел спустя какое-то время, что она снова начала в нем возрастать. Поэтому на такую борьбу уходят десятилетия, а по сути, вся жизнь.

?Я обычно остаюсь после службы на молебен – просто постоять, потому что все равно ничего не понимаю. И задумываюсь иногда: может ли такой молебен как-то повлиять на судьбу?

— Вот такой вопрос: вы идете по улице, там застряла машина. Вы подошли, рукой за нее взялись, но не толкаете и не тянете, и думаете при этом: «А вот будет польза от того, что я так постою, или нет?». Я думаю, что те, кто толкают, скажут: «Отойди, пожалуйста». Вот так же и здесь, одно из двух: либо участвовать в этом, либо вообще не участвовать. И если стоять с мыслью о том, что я просто здесь постою, то лучше, наверное, и не стоять вовсе. Но почему бы не поучаствовать активно, молитвой своей? Что этому может помешать, кроме нашего собственного нежелания?

А что касается того, что «все равно ничего не понимаю», мне вспоминается время, уже довольно далекое, когда мы только-только приходили в Церковь и точно так же не понимали, что в храме происходит. Каких-то пособий по богослужению невозможно было найти, и мы просто молились на службе, как могли, и хоть как-то пытались вникать в то, что читается и поется. Потом служба заканчивалась, начинался молебен – для меня это было тогда просто какое-то последование без названия. Стоишь на этом молебне, совершенно непонятном, как полено какое-то, пытаешься молиться – и вокруг тебя таких «поленьев» целая поленница. И вот мне очень запомнились однажды слова замечательного священника, покойного протоиерея Геннадия Огрызкова; он как-то обернулся на нас, посмотрел на эту неутешительную картину и сказал: «Как хорошо, иногда люди заказывают молебен, чтобы помолиться о чем-то, что им нужно, и не приходят, а вот другие люди не заказывают молебен, но они на него остаются, и хотя бы их участие в этой молитве поможет тем, о ком я молюсь». Вот если с таким сознанием подходить к молебну, пусть даже содержания и последовательности до конца еще не понимая, – это однозначно будет не напрасное участие. Здесь, как и в любом деле, самое главное – понимать, ради чего это. Тогда очень многое наполняется смыслом, даже самое незначительное действие.

?У меня вопрос по поводу поучения в добродетелях. Правильно ли стараться избегать искушений там, где ты им можешь поддаться?

— Если человек знает, что где-то встретит искушение, он должен его избегать. Если он знает, что там, куда он идет, будет искушение, и все равно, имея возможность выбора, туда идет, то он будет в значительной степени повинен в том, что это искушение его постигнет. Другое дело, что бывают такие обстоятельства, когда мы не можем этих искушений избежать. Если человек знает, что искушения ждут его на работе, куда он денется? Он, конечно, пойдет на работу, как и всегда. Если человек живет в коммунальной квартире и ему надо выйти на общую кухню, где он тоже наверняка встретит искушение, – конечно, ему так или иначе придется на эту общую кухню выйти. И тогда нужно идти навстречу мужественно, заранее приготовившись, по слову Псалмопевца: уготовахся и не смутихся (Пс. 118:60).

?Как пересилить лень?

— Дело в том, что лень, как и вообще любую страсть, можно пересилить тогда, когда мы начинаем ее ненавидеть. А начинаем мы ее ненавидеть, когда понимаем, какое зло эта страсть для нас в себе заключает. Что касается лени, наверное, это одна из самых страшных вещей, потому что она отнимает у нас возможность быть самими собой. Лень перекрывает в жизни человека такое количество дорог, такое количество возможностей, что человек не просто может чего-то не достичь в своей жизни, – он может вообще никем не стать. Как-то один человек, с которым мы беседовали, дал одному нашему общему знакомому такую характеристику – соединение Обломова и Манилова, то есть, с одной стороны, грандиозные планы, а с другой стороны, неготовность вообще что бы то ни было делать.

Это то, что человека разрушает со страшной силой. И лень возненавидеть, мне кажется, достаточно просто, если посмотреть на те плоды, которые она в нашей жизни приносит. Порой бывает достаточно себе сказать: вот сейчас мне столько-то лет. Наверное, если чего-то особенного не случится, еще столько-то у меня примерно впереди, если исходить из слов Псалмопевца о том, что дней человеческих семьдесят-восемьдесят лет или более того, но уже с трудом и болезнью (см.: Пс. 89:10). И просто посмотреть и понять: что будет со мной завтра, послезавтра, в старости, если я буду лениться? И перспектива открывается такая, что вполне возможно возненавидеть лень уже сегодня. Ну или, по крайней мере, если мы ее не возненавидели и продолжаем лениться, мы будем отдавать себе отчет в том, что мы с собою делаем. Это тоже дорогого стоит, потому что самое страшное в повседневной жизни, и тем более в жизни духовной, – это обманывать себя. Пока человек себя обманывает, он далек от пути к исцелению. Даже человек, который, хотя и никак не борется со своей страстью, но осознает и оплакивает ее, к исцелению более близок. А человек, который не признается даже самому себе в том, что в нем есть худого, – это человек, обрекающий себя на погибель.

?А если человек чувствует, что что-то не то, но боится себе в этом признаться?

— Бояться себе в чем-то признаться – это примерно то же, что себя обманывать. Хотя это зависит еще от отношения к страху: бывает, что мы чего-то боимся, но это «что-то», невзирая на страх, преодолеваем. А бывает, что мы чего-то боимся и полностью отдаемся власти страха. Иногда, чтобы правильно поступить, нужно просто правильно выстроить иерархию страхов для самого себя. Да, страшно себе в чем-то признаваться. Страшно понять, что ты хуже многих, страшно встать перед лицом той реальности, в которой тебе нужно браться за себя и употреблять болезненные усилия. Но еще страшнее – находиться в том состоянии, в котором ты боишься себе признаться, боишься назвать вещи своими именами. Если ты себе в этом боишься признаться, – значит, это настолько для тебя страшно, что ты даже об этом говорить не можешь. Но не страшнее ли, не опаснее ли пребывать в этом состоянии страха перед реальностью? Не лучше ли назвать это «что-то не то», дать ему конкретное определение и, употребив усилие, расстаться с ним, вместо того чтобы, загнав это глубоко внутрь себя, погибать под гнетом неуверенности, неудовлетворенности собой и жизнью? И дальше надо просто выбрать, чего больше испугаться в этой ситуации.

vn001

Источник: Игумен Нектарий (Морозов). Что мешает нам быть с Богом. Школа жизни во Христе для современного человека».— М.: Никея.— 2014.

См. также: