Сегодня:

19 ноября 2017 г.
( 6 ноября ст.ст.)
воскресенье.

Варлаам Хутынский.

Неделя 24-я по Пятидесятнице.
Глас 7.

Поста нет.

Свт. Павла исп., патриарха Константинопольского (350). Прп. Варлаама Хутынского (1192). Мцц. Текусы, Александры, Полактии, Клавдии, Евфросинии, Афанасии и Матроны (III). Прп. Луки Тавроменийского (800-820). Прп. Луки , эконома Печерского (XIII). Свт. Германа , архиеп. Казанского (1567). Прп. Варлаама Керетского (XVI). Сщмч. Никиты, еп. Орехово-Зуевского, Анатолия, Арсения, Николая, Николая, Константина пресвитеров., прмчч. Варлаама и Гавриила, Гавриила, прмцц. Нины и Серафимы (1937). Сщмч. Василия пресвитера (1938).


Цитата дня

Кого мир обманул? Кто к нему привязался.

А кого Бог спас? Кто на Него полагался.

Архим. Кирилл (Павлов).

Православное христианство.ru. Каталог православных ресурсов

Слово в день памяти святого Апостола Фомы

Об истории христианства в Средней Азии

Митрополит Владимир (Иким)

Не будь неверующим, но верующим.
(Ин., 20:27)

Во имя Отца и Сына и Святого Духа!

Возлюбленные о Господе братья и сестры!

Св. ап. Фома

Римская империя во времена первохристианские носила гордое наименование «всемирной» – и действительно подчиняла себе множество стран и народов, охватывала гигантские пространства Европы, Ближнего Востока и Малой Азии. И по всем пределам этой необозримой державы должны были пройти красные ноги учеников Христа Спасителя, исполнявших Его завет: идите по всему миру и проповедуйте Евангелие всей твари (Мк., 16:15). Дальние странствия Апостолов были сопряжены со многими трудами и опасностями. И все же всюду, где они проповедовали, звучала общеупотребительная латинская и греческая речь, были одни и те же законы и одна власть – римского кесаря. Но в глубине Азии оставались неподвластные Риму, пугающие своей неизведанностью страны Индийские, где жили таинственные парфяне и мидяне, персы и гирканы, бактры и брахманы. И в эти-то неведомые края выпал путь святому упрямцу, последнему свидетелю Господню – Апостолу Фоме Близнецу.

Из всех учеников Спасителя святой Фома был самым своевольным и недоверчивым. Он даже дерзал спорить с Самим Божественным Учителем. Так, когда умер праведный Лазарь и Спаситель предрек явление славы Божией над усопшим, отчаявшийся Фома не поверил Господу и воскликнул: Пойдем и мы умрем (Ин., 11:16). Когда Иисус возвещал тайну пути Своего в Отчее Царство, упрямый Фома тут же начал допытываться: Господи! не знаем, куда идешь; и как можем знать путь? (Ин., 14:5). И уже после Воскресения Христова все тот же Фома стал противиться свидетельству десяти собратьев-Апостолов о Воскресении, говоря: Если не увижу на руках Его ран от гвоздей, и не вложу перста моего в раны от гвоздей, и не вложу руки моей в ребра Его, не поверю (Ин., 20:25). Всеблагой Господь сжалился над маловерным, но пламенно любящим Его учеником – Он позволил Апостолу Фоме осязать раны Своего Воскресшего Тела. И вот в лучах милосердия любвеобильного Сына Божия переродился пылкий упрямец. В тот миг воскликнул святой Фома: Господь мой и Бог мой! (Ин., 20:28) – и более никогда за время земного жития не впускал он в свою душу даже тени сомнения. А то неверие, от которого излечил его Спаситель, Святая Церковь именует добрым, ибо через него окончательно запечатлелась в сердцах верных истина Христова Воскресения. И впоследствии избран был Апостол Фома для свидетельства нового великого чуда – воскрешения Матери Божией после Ее Успения.

Да, в счастливейший миг встречи с Воскресшим Учителем греховное упрямство Апостола Фомы сменилось святым упорством в служении Господу. А вместо былого маловерия явил он ту крепость веры, что способна двигать горами и воскрешать мертвых. Недаром именно Апостолу Фоме десница Господня указала самый дальний и неизведанный путь благовествования.

Но даже святой Фома, наделенный редким мужеством и силой духа, устрашился, когда узнал, какой жребий ему выпал. О неведомых Индийских странах дотоле приходилось ему слышать лишь дикие вымыслы, вроде того, что обитают там люди с песьими головами, огнедышащие драконы и саблезубые чудовища. И вот туда, распростившись с родиной, без друзей и ближних, в полном одиночестве должен был идти святой Фома, чтобы возвещать слово Божие. Немудрено, что он, как свидетельствует житие, убоялся и стал скорбеть. Но Всемилостивый Спаситель предстал в видении перед Своим избранником и вдохнул в душу Апостола Фомы великое бесстрашие, обещая пребывать с ним на всех путях. Вскоре Промыслом Божиим святому Фоме был доставлен и удобный способ к совершению его дальнего странствия.

Древнеиндийское зодчество изумляет нас своим многообразием и причудливостью. Сооружение великолепных зданий с незапамятных времен являлось страстью индийских владык, при случае искавших мастеров-строителей и в чужих краях. Вот так и раджа Гундафор, слышавший о красоте римских зданий, поручил купцу Авану найти зодчего, который построил бы такой же дворец в его княжестве. Путь Авана лежал через Палестину. Узнав о цели поездки купца-индуса, святой Фома возрадовался, ибо понял, что Господь открывает ему дорогу к благовествованию странам Индийским. Конечно, Апостолу никогда не приходилось заниматься сооружением земных дворцов – зато ему была ведома тайна пресветлых Небесных обителей. Святой Фома пришел к Авану и заявил, что он – самый искусный зодчий во всей Римской империи. Посланец раджи, очень довольный такой находкой, вместе с Апостолом направился в Индию, не понимая, что волей Божией стал проводником строителя Христовой Церкви.

Склоняясь над географической картой, чтобы мысленно последовать за Апостолом Фомой в его странствиях, мы неожиданно оказываемся в краях, ставших родными и близкими для нас с вами. Страны Индийские – этим понятием древние писатели, имевшие об Азии туманное представление, обозначали не только Индию, но все государства Востока за пределами Римской империи. Дорога Апостола Фомы пролегла через нынешний Иран, а затем достигла впадавшей тогда не в Арал, а в Каспий реки Оксу, которая ныне называется Аму-Дарья. Апостол Фома шел по древней Согдиане, останавливался в городах и селениях Маверранахра, проходил по хивинским землям. Его собеседниками стали жители этих краев – те самые, которые в Священном Предании и в истории Древнего мира названы бактрами, гирканами и парфянами. И этим путем святой Фома шествовал не как деловитый купец или любознательный странник, а как благовестник. По обетованию Господню Апостола сопровождали знамения: именем Христовым он изгонял бесов, возлагал руки на больных, и они становились здоровыми (см.: Мк., 16:17–18). Всюду на своем поприще сеял Апостол Фома семена веры Христовой, основывал христианские общины – поначалу немногочисленные. Однако уже со II века в письменных источниках появляются свидетельства о распространении в Средней Азии христианства. Среди тех, кого сам Апостол обратил здесь к Христовой вере, был знатный юноша Дионисий, рукоположенный святым Фомою во епископы для стран Индийских.

Купцу Авану, сопровождавшему Апостола, оставалось только дивиться деяниям своего таинственного спутника и восхищаться ими: он не сомневался, что чудотворец Фома сумеет выстроить и чудесный дворец для раджи. Когда они наконец прибыли в Индию, строитель-чужеземец внушил такое же доверие и радже Гундафору. Раджа указал «архитектору» место, где ему виделся дворец, дал святому Фоме много золота на постройку и некоторое время даже не интересовался ходом работ.

Св. ап. Фома в Индии

А Апостол Фома начал раздавать данное ему золото нищим и страждущим, словом милосердия и любви привлекать себе сердца, проповедовать народу Святое Евангелие. Так он обратил к вере Христовой и крестил многих. И когда раджа Гундафор прислал узнать, скоро ли будет готов дворец, святой Фома отвечал: «Осталось только положить крышу». Обрадованный раджа послал строителю еще золота, чтобы и крыша дворца получилась великолепной. Подняв взор к небу, Апостол сказал: Благодарю Тебя, Господи Человеколюбче, что Ты различными способами устрояешь спасение людей, – а сам продолжал благовествовать.

Но вот радже стало известно, что мнимый архитектор и не начинал ничего строить на указанном ему месте, а занят тем, что возвещает народу какую-то новую религию. И уже раздал «всякому сброду» золото, полученное из княжеской сокровищницы. Оскорбившись и разгневавшись, Гундафор приказал бросить в темницу святого Фому, а заодно и приведшего его в Индию купца Авана.

В заточении Аван стал горько рыдать и осыпать упреками «обманувшего» его Апостола. Сквозь слезы он твердил, что раджа жесток и непременно сдерет с них обоих кожу, а потом сожжет заживо. А святой Фома, улыбаясь, отвечал ему: «Мы будем живы и свободны, и твой царь почтит нас за тот дворец, который я устроил ему в Царстве Небесном». Услышав это, злополучный Аван решил, что чужеземец сошел с ума от страха.

В ту же ночь умер любимый брат раджи. Эта беда заставила Гундафора позабыть и о затеянном им дворце, и о казни, которую он замышлял для пришельца-обманщика. Раджа затворился в своих покоях и предался скорби об умершем. Так длилась эта ночь: плакал раджа среди окружающей его роскоши, а в темнице обливался слезами купец и таинственно улыбался святой Апостол Христов. И вдруг печальное уединение раджи Гундафора было нарушено – в его покои вбежали слуги с невероятной вестью: мертвец воскрес и умоляет царственного брата немедленно прийти к нему. Радуясь чудесной вести, Гундафор поспешил на зов ожившего любимого брата. Но воскресший встретил его не словом привета, а неожиданной горячей мольбой:

– Отдай мне тот дворец, который ты имеешь на Небесах, и возьми за него все мое богатство.

Услышав это, раджа смутился и долго молчал, словно утратив дар речи. Потом он спросил брата:

– Откуда у меня на Небесах может быть дворец?

Тогда воскресший рассказал о происшедших с ним чудесных событиях. Когда он умер, Ангел вознес его душу в Небесное Царство, где брат раджи узрел множество светозарных обителей, по сравнению с которыми самый великолепный земной дворец показался бы жалкой пещерой. Усопший стал упрашивать Ангела, чтобы ему было позволено жить хотя бы в уголке того из Небесных дворцов, что показался ему особенно прекрасным, но услышал в ответ: «Ты не можешь жить здесь, ибо этот дворец принадлежит твоему брату, на золото которого построил его пришелец Фома». Усопший стал просить Ангела: «Господин! Отпусти меня к брату, и я куплю у него этот дворец, а потом возвращусь сюда». И душе брата раджи было дозволено вернуться в тело.

Выслушав этот чудесный рассказ, Гундафор глубоко задумался. Буря противоречивых чувств охватила душу раджи. Он очень любил брата и был счастлив его возвращению к жизни – но лишиться ради него вечного небесного дворца Гундафору не хотелось. Раджа ликовал при мысли о том, какие великолепные покои уготованы ему за порогом земного бытия, и со стыдом вспомнил, как оскорбил он чудесного строителя, заключив того в темницу. И наконец Гундафор радостно воскликнул:

– Возлюбленный брат! Мы ведь имеем зодчего, который может построить такой же дворец и тебе!

Тут же святого Фому, а вслед за ним и Авана вывели из темницы, нарядили в роскошные одежды и повели к радже, оказывая им всяческие знаки внимания. Недоумевающий купец Аван плелся за Апостолом, боясь поверить нежданному избавлению. А когда сам надменный Гундафор упал в ноги святому Фоме, прося прощения и благодаря за великолепный небесный дворец, тут уж Аван подумал, что и раджа внезапно лишился рассудка.

Незлобивый Апостол Христов, святой Фома отпустил Гундафору совершенный по неведению грех и стал наставлять раджу и его брата в святой вере, преподал им Завет Любви Господней. Слушая его, братья смирялись и умилялись душою. С великой радостью приняли они Святое Крещение и впоследствии, как сказано в житии, многочисленными милостынями создали себе вечные обители на Небесах.

Таким образом утвердив крышу дворца в княжестве, где правил раджа Гундафор, святой Фома продолжил свой апостольский путь по дорогам Индии, обходя города и селения, подвизаясь в спасении человеческих душ.

Однажды, странствуя по княжеству Малипур, Апостол Фома увидел толпу индусов, окруживших ствол огромного дерева. Лесорубам удалось свалить этот гигант, но сдвинуть его с места не могли ни все эти люди, ни даже рабочие слоны. Святой Фома помолился, затем привязал к этому дереву свой пояс и с легкостью потащил его сквозь джунгли. Так он шествовал целых десять стадий (около трех километров). Доставив дерево на открытое место, Апостол обратился к следовавшему за ним изумленному народу со словом о Всемогущем Небесном Отце. Множество людей, потрясенных явленным через Апостола чудом Господним, тут же крестились. А из гигантского древесного ствола, который для веры святого Фомы оказался легче тростинки, повелел он выстроить храм Бога Всевышнего.

Здесь же, в Малипуре, Апостол Фома явил чудо еще более славное. Некий языческий жрец, видя, как из-за проповеди святого Фомы его капище теряет поклонников, возгорелся бесовской завистью и ненавистью. Сатана толкнул этого своего служителя на чудовищное преступление: жрец убил собственного сына – и обвинил в убийстве Апостола Христова Фому. Возмущенные индусы повлекли чужеземца на расправу. Но святой Фома попросил их:

– Отпустите меня, и я во Имя Бога моего попрошу убитого, чтобы он сам сказал, кто убил его.

Изумленный народ повиновался властной просьбе Апостола. И вот, когда святой Фома призвал Имя Господа Иисуса Христа, а затем приказал мертвому юноше назвать его убийцу, тот разомкнул уста и во всеуслышание засвидетельствовал:

– Мой отец убил меня.

Весть о том, что по велению Христова Апостола даже мертвые начинают говорить, мгновенно облетела Малипур. Народ восклицал: «Велик Бог, Которого проповедует Фома!» – и устремился к нему, чтобы услышать Благую весть, воспринять Святое Крещение, обрести Вечную жизнь.

В 1500 году, когда португальские мореплаватели впервые достигли берегов Индии, они нашли в Малипуре большое поселение христиан, утверждавших, что унаследовали святую веру от Апостола Фомы. И не только эта община, но и все индийские последователи Спасителя издревле называют себя христианами Апостола Фомы, возводя к его проповеди начало своей Церкви.

Вспоминая о событиях, совершившихся в Малипуре во время апостольской проповеди, нельзя не задуматься о некоторых тревожных веяниях современности. Индуизм – одна из немногих форм древнего язычества, сохранившихся до наших дней. Более того, сейчас это дремучее верование начало распространяться по всему миру, занесено и в наши края. Духовно малограмотным людям индуизм преподносится в слащаво-красочных упаковках «древнейшей мудрости», «гуманизма», вегетарианства, «возрождающих тело и душу» упражнений йоги. Тем, кто ослеплен подобной рекламой, свидетельство Священного Предания о сыноубийстве, совершенном индуистским жрецом, может показаться лишь жестокой легендой, даже клеветой на «милосердных сынов мудрой Веданты». Однако не лакированными обложками зазывных изданий и не веселыми плясками кришнаитов определяется истинная суть индийского язычества. Да, сентиментальные люди могут умиляться вегетарианским призывам: «не убивать никакое живое существо». Но при ближайшем рассмотрении выясняется зловещая правда: то же верование, что запрещает умерщвлять животных и насекомых, не возбраняет, а зачастую и прямо предписывает убийство человека! Одной из главных составляющих индуизма является культ разрушения и смерти. Чтобы заглянуть во мрак этой «древней премудрости», достаточно вспомнить: еще в начале XX века одно из «высших служений индуизма» производилось тайным сообществом тугов-душителей. Туги бродили по дорогам Индии, подстерегали беззащитных путников и удавливали их особым ритуальным способом, «ублажая» этим пантеон индуистских идолов. Да, каждый, кто верует в Небесного Отца, должен твердо знать: какой бы сахарной глазурью ни прикрывалось идолопоклонничество, под ним всегда таится сатанинская бездна.

Не к индийским «мудрецам», знатокам «ведических тайн» обращал свое слово Апостол Фома Близнец. Сторонился он и дворцов гордых индийских владык, прежде всего обращая проповедь христианской любви к простому народу, томящимся во мраке язычества труждающимся и обремененным. Знатных же и богатых просвещал Апостол Христов вестью Евангельской только когда они сами, смирившись, приходили к нему за Небесным хлебом вечности. Так произошло в Каламидском княжестве, где жена и сын раджи Муздия, привлеченные молвой о великом чудотворце, должны были переодеться в лохмотья и смешаться с толпой простолюдинов, чтобы услышать пламенное слово святого Фомы. До глубины души потрясенные апостольским благовествованием и жена раджи Тертиана, и сын его Азан (будущий епископ Аксиумский) приняли христианство.

Узнав о том, что его жена и сын уверовали в Бога, возвещаемого каким-то нищим пришельцем, и потому начали чуждаться его как язычника, раджа Муздий впал в бешенство. Святого Фому схватили и подвергли истязаниям (надо сказать, гораздо менее изощренным, чем те мучения, которые впоследствии изобретал для страстотерпцев Христовых «цивилизованный» Рим). Укрепляемый благодатью Божией, святой Фома прошел невредимым через пытки раскаленным железом и огнем. Один из вельмож Муздия подал радже хитрый совет: надо заставить Апостола поклониться идолу, чтобы он прогневал своего Бога и лишился Его чудесной помощи. Но лукавый замысел ни к чему не привел. Как только духоносный ученик Христов приблизился к идолу солнца Савитри, этот истукан тотчас растаял, как воск.

Видя, что святой Фома не боится пыток, раджа решил незамедлительно покончить с ненавистным проповедником. Но публично казнить Апостола Муздий не осмелился: слишком много христиан уже было в его княжестве, в том числе и среди придворной знати. Раджа приказал своим воинам отвести святого Фому на вершину уединенной горы и там умертвить. Перед своей кончиной Апостол успел возложить руки на своего ученика Сифора и сына раджи Азана, благословив их на продолжение благовествования и управление юной Церковью Индийской. Казни через распятие в Индии не знали, но, подобно тому как пять ран зияли на Теле Распятого Господа, так же пятью ударами копья были пронзены руки, ноги и сердце святого упрямца Фомы. Так славной кончиной уподобился Возлюбленному Божественному Учителю верный Апостол Его, просветитель стран Индийских святой Фома Близнец.

Через несколько лет после казни Апостола Фомы один из сыновей раджи Муздия впал в беснование и ни один врач не мог его исцелить. Раджа, огорченный болезнью сына, вспомнил, что святой Фома во время земного жития изгнал бесов из множества страждущих и задумал открыть гробницу Апостола, взять одну из костей его тела и привязать ее на шею бесноватого сына, чтобы тот избавился от недуга. Это подобие зова, который обратил к святому Фоме его мучитель и палач, было услышано милосердным Апостолом Спасителя. Святой Фома предстал перед Муздием в сновидении и сказал ему:

– Живому ты мне не верил, от мертвого ли думаешь найти помощь? Но не оставайся в своем неверии, и Господь мой Иисус Христос будет к тебе милосерд.

Св. ап. Фома в Индии

Муздий поклялся, что станет христианином, если сын его излечится. Отправившись к гробнице Апостола Фомы, раджа не нашел там святых его мощей, ибо христиане тайно унесли нетленное тело Апостола, дабы положить его во храме для поклонения. Но Муздий все же взял из гробницы горсть земли и с верой и надеждой повесил мешочек с этой землей на шею сыну. Бес тотчас вышел из юноши, сын раджи выздоровел.

Муздий сдержал свою клятву. Приняв Святое Крещение, он горячо и слезно каялся в страшном грехе убийства благовестника Христова и просил свой народ молиться за себя. И за кающегося раджу-святоубийцу молилась вся Церковь Индийская, а на Небесах молил Господа о прощении своего палача милосердный Апостол Фома, и так была спасена для вечности смирившаяся душа раджи Муздия.

Не только в Индии, где святой Фома просиял в венце мученичества, но и в пройденной им от края до края Средней Азии апостольское благовествование принесло обильные плоды. Среднеазиатская Церковь необычайно быстро обретала силу и влияние. Здесь создавались мощные митрополии: Самаркандская, Мервская, Винкердская (близ Шаша – Ташкента), первоначально к Среднеазиатской Церкви относилась и митрополия Шины (Китая), позднее в Чуйской долине была создана Невакетская митрополия. По свидетельству аль-Бируни, в Мерве уже во II веке имелась многочисленная христианская община, есть сведения о распространении христианства в государстве Кушанов, которое в I–III веках по Рождестве Христовом охватывало большую часть Маверранахра, Афганистан, Синьцзян (Китайский Туркестан) и северо-западные окраины Индии. Раскопки археологов на землях Киргизии, Узбекистана, Туркмении, Таджикистана выявили множество памятников древнего христианства: некрополи, руины храмов, таблички с текстами псалмов, согдийские монеты, запечатленные знаком креста (эти находки датируются IV–XVI веками).

Среднеазиатскую Церковь осеняла одна из величайших святынь христианства: на берегу озера Иссык-Куль находился армянский монастырь, где пребывало нетленное тело Апостола и Евангелиста Матфея. Впоследствии обитель, хранившая святые мощи, сокрылась под водами озера. (Близ этого места в 1882 году был основан Свято-Духовский православный монастырь.)

Средняя Азия издревле являлась гостеприимным краем, отличавшимся широкой религиозной терпимостью. Здесь мирно соседствовали огнепоклонники, манихеи и христиане. В государстве эфталитов (белых гуннов), просуществовавшем с V до середины VI века, христианство являлось даже главенствующей религией. На единстве веры был основан союз эфталитов и армян в борьбе против зороастрийской Персии. Древнеармянский историк Егише пишет: Они не замедлили вступить в договор по обрядам их законов, приняли на себя клятву христиан с твердостью хранить единство.

Когда эфталиты были побеждены и растворены Тюркским каганатом, христианство начало распространяться и среди тюрок. Веру Христову приняли народности карлуков и канглы. Историк Феофан Византийский сообщает, что воины-тюрки из Бухары, сражавшиеся в 591 году против персов, имели на лбу знак креста: таким знамением их матери ограждали своих детей от частых в те времена эпидемий чумы. В VIII веке заботами правителя Семиречья кагана Иль-Тюргюка была создана особая митрополия для тюрок-карлуков с центром в Невакете. Христиане Средней Азии стремились иметь и собственных архипастырей. Тюрками были епископы Якалыга и Сарыга, имя последнего известно – это был знатный карлук Йарук-Течин. Однако во времена каганатов единой религии в Средней Азии не существовало: потому Среднеазиатская Церковь так и не обрела самостоятельности. Митрополиты и большинство епископов направлялись сюда Сиро-Халдейской Церковью. Оттуда-то и была привнесена гибельная червоточина, которая, медленно разрастаясь, в конце концов привела к падению мощного древа Церкви Среднеазиатской.

Ереси! Этим коварным оружием с первых веков христианства пытался сатана разрушить Святую Церковь. Очаги ересей вспыхивали всюду, где извращенный и самовлюбленный людской рассудок посягал на чистоту Божественного Откровения, и соборный разум Вселенской Церкви был вынужден вновь и вновь преодолевать лукавые лжеучения. В начале V века зачинщиком новой ереси явился сириец Несторий, ставший знаменитым благодаря своему цветистому красноречию. Гордыня его была поистине непомерна: так, он сулил византийскому императору Феодосию II: «Я дам тебе Небесное Царство! Я буду помогать тебе против персов!» Церковные историки того времени пишут о Нестории: ...тщеславен, вспыльчив и легкомыслен... отличается показной святостью и высокопарным слогом в проповеди... талантлив, но малообразован. И этот-то малограмотный краснобай своим умишком дерзнул рассуждать о тайнах тайн Бога Вседержителя, разглагольствовать о «раздвоенной сущности» Самого Господа нашего Иисуса Христа! А Пречистую Деву Марию надменный кощунник осмелился переименовать в «человекородицу»!

Эти богопротивные вымыслы вызвали негодование верующих. В 431 году III Вселенский Собор осудил несторианство, сам ересиарх вскоре умер в Египте, в полной безвестности. Однако Несторий умел одурманивать подобных себе самодовольных невежд: лжеучение получило достаточно последователей, чтобы продолжать сеять соблазн. Не желавшие покаяться в своем заблуждении, а потому отвергнутые Вселенской Матерью-Церковью, несториане ушли в Персию, где создали собственную иерархию и организацию. Тогда же несторианской ересью заразилась и «старшая сестра» Среднеазиатской Церкви – христианская Сирия.

Вплоть до воцарения династии Сасанидов несториане в Персии пользовались покровительством государства. Из этой мощной и богатой державы несторианские «миссии» стали продвигаться в Среднюю Азию – по караванным дорогам Великого шелкового пути, приводящим в Мерв, Самарканд, Балх, то есть в центры христианских общин того времени. Как всякие отступники, несториане предпочитали не проповедовать язычникам, а совращать в свое верование людей, уже знакомых с учением Христовым. Первой целью несториан в Средней Азии стало вытеснение «мелькитов», как здесь называли православных. По сообщению аль-Бируни, в начале V века в Мерве был мелькитский митран, то есть православный митрополит, однако уже через несколько десятилетий его сменил несторианин. Под давлением несториан были вынуждены покинуть свою обитель и православные иноки существовавшего в Мерве монастыря. Очевидно, подобное же творилось во всей Церкви Средней Азии.

Сасанидские гонения на христиан в Персии привели к резкому росту численности и влияния несторианских общин Маверранахра. Гонимые за веру несториане обретали приют в этих гостеприимных краях, где религиозные убеждения не отражались на человеческих отношениях. Но в то же время упоминания историков о среднеазиатских мелькитах становятся все скуднее.

Совершенно особое явление представляет собой история Церкви Хорезма. Сама эта земля является священной для всех мировых религий: ведь именно здесь вершился подвиг величайшего из древних праведников – святого Иова (или Айюба, как именуют его мусульмане). Именно здесь праведный Иов, пройдя через жесточайшие страдания, сумел сохранить верность Небесному Отцу. Могиле его в Ургенче приходили поклониться из дальних стран христианские, мусульманские, иудейские паломники. Подвиг стойкости праведного Иова вдохновлял и православных христиан-хорезмийцев. На протяжении девяти веков Хорезмийская епархия уподоблялась неколебимой скале Православия, отражавшей волны несторианства. Здесь не приняли никаких лжеучений, но примкнули к Антиохийской Патриархии и свято хранили чистоту веры.

Православная община Хорезма была надломлена ударом, потрясшим всю Вселенскую Церковь, – падением Византийской империи. После крушения «второго Рима» у Восточных Патриархов уже не хватало сил для заботы об окраинных епархиях. А хорезмийские христиане слишком доверялись своим греческим учителям и не сумели воспитать собственное духовенство. В то же время древнейшая гирканская культура размывалась здесь влиянием воинственных гузов, которые хотя и тянулись к вере Христовой, но восприняли букву, а не дух учения Божественной Любви. Оскудение духовности привело к падению нравов. Посетивший этот край в 1300 году Гий-хан пишет о его жителях: Они не имеют ни письмен, ни законов, отличаются свирепостью, но соблюдают обряды и церемонии греков. Конечно, никакие обряды и церемонии не могли заменить живой веры. И вот уже в середине ХIV века побывавшие здесь путешественники называют хорезмийцев людьми без религии.

В 705 году вместе с войсками арабского полководца Кутейбе в Среднюю Азию пришел ислам. Первоначально виделось, что это событие ничем не угрожает христианству, более того – благоприятно ему. По отношению к язычникам-зороастрийцам арабы придерживались жесткой миссионерской практики: в жилище огнепоклонников поселялся воин-араб и следил за тем, чтобы все обитатели дома исполняли мусульманские обряды. Однако совсем иначе смотрели арабы на христиан, являющихся, согласно Корану, людьми Книги. Что касается несториан, арабские мусульмане не могли не помнить, что спутником в странствиях основателя ислама Мухаммеда и первым переписчиком Корана был монах-несторианин Сергий. Именно во времена арабского завоевания христиане Персии смогли вернуться на родину. В послании к ним несторианский патриарх Тимофей I писал: Арабы, которым Бог дал власть над миром в эти дни, как вы знаете, не только не противодействуют христианству, но хвалят нашу веру и чтут священников и святых Господа нашего, и воспомоществуют церквам и монастырям.

Когда Средняя Азия была завоевана войсками Чингисхана, положение христиан здесь еще более упрочилось. Большинство монголо-татар не знало Единого Бога, оставаясь язычниками и исповедуя шаманизм. Сам Чингисхан, в окружении которого были люди разных вер и народов, считал религию делом маловажным, а в своем политическом завещании – «Великой ясе» – даже выказывал особое расположение к христианам. Власть над Маверранахром Чингисхан передал второму своему сыну – христианину Чагатаю. Казалось бы, о лучших условиях для существования Среднеазиатской Церкви невозможно было и мечтать.

Однако же уже при ближайшем преемнике Чагатая стало очевидно, что среднеазиатское христианство-несторианство неуклонно движется к гибели. Несторианские общины одна за другой подвергались разгрому, последняя из них, уцелевшая под Самаркандом, исчезла в ХVI веке. Причиной этого краха явилась «безумная ревность» несторианских миссионеров.

Может ли христианство существовать в странах, где главенствует такая мощная религия, как ислам? Ответ на этот вопрос, сейчас волнующий многих, очень прост. Мусульманство, крайне настороженное по отношению к протестантским сектам, англиканам и римо-католикам, оказывается терпимым и дружелюбно к православным христианам, хранящим в чистоте апостольскую и святоотеческую веру. Ярчайшим примером тому является история Константинопольской Патриархии. Турецкие султаны были гораздо более ревностными мусульманами, чем такие среднеазиатские правители, как Чингизиды и Караханиды. Но в Турецкой империи православные христиане открыто и свободно исповедовали свою веру, совершали богослужения, даже решали сложнейшие, болезненные вопросы церковной организации, такие, как создание самостоятельных Поместных Церквей на Балканах. А к обителям Святой Горы Афон, где православное благочестие приближалось к своему идеалу, мусульманские власти (в отличие от греческих «демократов») всегда относились с глубоким почтением, оказывали всяческую помощь инокам-святогорцам в их нуждах. И в наши дни кафедра Вселенского Константинопольского Патриарха находится в мусульманской Турции.

Если бы христиане Средней Азии остались мелькитами, сберегли бы святыню Православия, нет сомнения, что история Церкви здесь была бы непрерывной, без длившегося более трех веков провала в молитве и совершении Таинств. Православная вера Христова обращена не во внешний мир, но в глубину души человека, и направлена прежде всего на очищение и освящение его собственного сердца. Без этого всякая внешняя деятельность христианина остается мертвой. Проповедь Православия тиха и мирна: это исповедание любви к Богу и людям, свидетельствуемое чистотой христианской жизни. Здесь никому ничего не навязывается, нет крикливых зазываний и хитрых заманиваний: принимаются только те, кто пришел сам, а потом удержался в смиренном принятии церковного учения и бытия. Православная Церковь кажется замкнутой и малоподвижной (потому всяческие «ревнители» обвиняют ее в «омертвении»), но на деле она следует завету апостольскому – не судит внешних, а неустанно готовит своих для Вечной жизни. Такой путь к Небесному Отцу не может не вызывать уважения у приверженцев ислама, основой религиозных убеждений которых является требование высшей справедливости.

Увы, совершенно иную картину видим мы у исказителей христианства: отступников и еретиков, сектантов и раскольников. Полнота Божественного Откровения хранится со времен Христовых только Его Вселенской Церковью – Апостольской и Соборной. Всякое, даже якобы «мельчайшее» извращение святыни Господней приводит к страшным последствиям – образует трещину в сознании, делает мировоззрение человека ущербным. Этот изъян своей души отступники и сектанты пытаются восполнить лихорадочной активностью, обращенной во внешний мир.

Православие, верное заповедям кроткого и любвеобильного Христа Спасителя, никогда не знало дикой проповеди огнем и мечом, всегда чуждалось хитрых интриг в обращении прозелитов, чуралось кощунственного девиза западных христианских миссий: цель оправдывает средства. Нет, не православные державы, а отступнический Рим и еретики-протестанты «миссионерствовали» посредством насилия – там, где захватывали власть, или с помощью лукавых ухищрений – там, где не могли действовать силой. Крестовые походы, «тайная политика» иезуитов, протестантское иконоборчество в средневековой Швейцарии и уже в нынешнем веке в Мексике, характер колониальных «миссий» во Вьетнаме и Индии – все это слишком хорошо известно и не имеет никакого отношения к Христову учению Любви. Вот так же и среднеазиатские отступники-несториане в свое время оказались в плену порочных миссионерских ухищрений.

Основатель Среднеазиатской Церкви Апостол Фома свое благовествование в индийских княжествах обращал к простым людям, и только когда народ уже был просвещен, к апостольскому слову начинали прислушиваться знать и раджи. Латинские и англиканские миссионеры новых времен в той же Индии дело проповеди поставили с ног на голову: они стремились любой ценой обратить в христианство правителей и аристократов, подчас даже и преуспевая в этом. Но когда менялась власть, индуисты тут же громили основанные ими общины, причем страдали и ни в чем не повинные «христиане Апостола Фомы». Той же самоубийственной тактики придерживались проповедники-несториане в мусульманском Маверранахре.

Среднеазиатские несториане не хотели смириться с утратой былого влияния, не желали понимать, что народы Средней Азии уже сделали свой исторический выбор в пользу ислама. Несторианские миссионеры проникали в придворные круги, порой им удавалось окрестить какого-нибудь вельможу или военачальника. Они стремились действовать и через жен знатных людей, это вызывало особое негодование мусульманской аристократии. Ответом на «ревность» несториан был гнев мусульманских владык, оборвавший само существование среднеазиатского христианства-несторианства.

Первый Туркестанский архипастырь XIX века, архиепископ Софония (Сокольский), глубоко изучавший историю Средней Азии, пишет: Все громадное многовековое здание несторианства не устояло в искупительном огне народных переворотов. В нем недоставало оживления его духом Истины Божией, духом Православия.

В наши дни мы вновь видим на Среднеазиатской земле подобных «ревнителям»-несторианам проповедников из протестантских сект. Словно в дикий край, явились эти самоуверенные западные еретики «просвещать» страны древнейших культур Востока. Всем их баптизмам и адвентизмам не больше четырех сотен лет от роду, некоторые секты только-только «вышли из пеленок», а история ислама и Православия измеряется тысячелетиями. Но самозванные «учителя» не умеют уважать ничьих убеждений, кроме собственных, доходя до оскорблений религии тех, кто не принадлежит к их «деноминации». Их карманы набиты валютой, чемоданы – агитационной литературой, они устраивают свои шоу на стадионах и в концертных залах, вербуют прозелитов с помощью долларовых «подарков» и организуют зарубежные поездки для содействующих им слабодушных представителей администрации. Так ли совершается христианское благовествование? И к чему может привести «миссия» еретиков? Они пытаются совратить в свою веру мусульманскую молодежь: неужели и впрямь надеются своими дешевыми хлопушками поколебать твердыню ислама? Опасно то, что все эти извратители веры и проповеди Христовой называют себя христианами. Понимают они или не понимают, что их действия – это прямая провокация межрелигиозной вражды? Порочные методы, активность и назойливость сектантов уже во всей Средней Азии вызывают настороженность мусульманского духовенства. Но к счастью, мусульмане умеют видеть разницу между православными христианами и заезжими сектантами.

В прошлом веке апостольская вера мелькитов – Православие – вернулась в Среднюю Азию. И хотя это событие последовало за вторжением имперской России, оно совершенно не походило на шествие «религии завоевателей». Самая дальняя епархия Русской Церкви была и самой бедной: паству ее составляли переселенцы, то есть ехавшие сюда в поисках землицы крестьяне из густонаселенных краев России, да ссыльное уральское казачество. К этим бедствующим скитальцам местные жители относились с жалостью и состраданием: в своих рассказах переселенцы нередко вспоминают о гостеприимстве, оказанном им в киргизских юртах или в узбекских караван-сараях.

Тяжким было поприще православного духовенства. Так, иеромонах Харитон пишет из села Самсоновское: Служить пришлось в крестьянской избушке. Изба так тесна, что при стечении народа дышать нечем, делается прямо невыносимая духота, свечи не могут гореть от давления воздуха. В довершение всего, певчих и чтеца не было; некому было пропеть даже «Господи, помилуй!», сам я все пел и читал (и он же отмечает: киргизы сочувствуют бедным переселенцам – без того многие поумирали бы с голоду и нужды). А священник Кирилл Яршак из села Алексеевское жалуется: Проповеди говорю самые короткие, потому что молитвенный дом холодный, а народ по бедности одет очень плохо. Подобных строк в отчетах сельских и разъездных пастырей Туркестана – многое множество.

При этом отношение имперской администрации Туркестана к Церкви было, мягко говоря, прохладным. Туркестанские епископы именовались «и Ташкентскими» только номинально: поселиться в столице края им не удавалось, и это очень осложняло без того нелегкое управление епархией. Генерал-губернатор фон Кауфман надменно заявлял, что не допустит в Ташкенте ни архиерея, ни жандармов. Его преемник генерал Куропаткин выражался аккуратнее: Громкая, бьющая в глаза внешность православного епископа может умалить в глазах местного населения авторитет генерал-губернатора.

Имперские чиновники противились попыткам архипастырей утвердить кафедру в центре епархии вплоть до февраля 1917 года: только перед лицом грозной смуты наконец получил возможность переехать в Ташкент тогдашний возглавитель епархии архиепископ Иннокентий (Пустынский). Нередки были и случаи грубого вмешательства имперских властей в церковные дела – такие, как открытие приходов и назначения на них пастырей. Впрочем, и в самой России наблюдалась подобная же картина: несмотря на сладкую сказку о «симфонии» между монархией и Православием, со времен Петра I Русская Церковь постоянно, а порой и очень горько страдала от произвола государственных чиновников.

Самая бедная из российских епархий была поистине необозримой, значительно превосходя по территории любое из европейских государств. Правда, Закаспийская область (Туркмения) первоначально причислялась к Грузинскому экзархату, зато весь Казахстан (вплоть до 1917 года) был под окормлением епископов Туркестанских и Ташкентских. Тем временем закаспийское православное духовенство оказалось как бы без возглавления: Грузинский экзархат имел особую, очень сложную церковную организацию, требующую постоянного присутствия архипастыря, так что экзарх Грузии так ни разу и не сумел лично посетить вверенную ему туркменскую паству. В конце XIX века и этот край перешел в ведение Туркестанских архиереев. (Надо сказать, что закаспийские православные проявили особую ревностность. Ашхабад (Ашгабат) стал самым церковным городом Туркестана: здесь было создано 22 храма – даже в Ташкенте их имелось только 16.) Город Верный (Алма-Ата), где вынуждены были размещаться архипастыри, оказывался как бы на окраине епархии, и неимоверно трудно было с этой кафедры заботиться обо всей пастве Средней Азии.

Появление здесь православных приходов и храмов в большинстве случаев становилось возможным только благодаря горячей любви к Матери-Церкви, которой отличались русские крестьяне. Очевидец создания епархии священник Евстафий Малаховский свидетельствует: Переселенец-хлебороб был счастлив, когда после долгих прошений и скитаний ему наконец удавалось получить надел землицы. Первой заботой его после этого было построить хотя бы маленький храм, и своими жертвами и трудами он вскоре воздвигал его. И в деле храмоздательства переселенцам нередко помогала добрая рука мусульман. Характерен рассказ одного из крестьян села Троицкое, занимавшегося сбором денег на строительство дома Божия. В его избу однажды явился человек в большой чалме и очень блестящем халате. Крестьянин сначала даже перепугался. Но неожиданный гость оказался муллой из соседнего кишлака. Он положил перед ним мешочек с несколькими золотыми монетами – пожертвование на русскую мечеть.

Епархия ощущала острую нехватку священнослужителей: пастырское поприще в Туркестане требовало подвижничества, на которое решались немногие. Даже создав самоотверженными трудами храм, жители многих сел на долгие годы оставались сиротствовать без духовного отца. Они собирались в своем храме по воскресным дням, читали часы или совершали чин обедницы. Задолго до Пасхи посылали они гонцов в дальние селения, где имелся священник, чтобы освятить куличи, а потом делили их на маленькие кусочки и благоговейно вкушали как святыню в день Воскресения Христова. Там, где не было колоколов, крестьяне встречали великие праздники, разводя костер посреди села, а местные охотники салютовали из ружей. Приобретение колокола, также связанное с немалыми трудностями, становилось огромной духовной радостью. Одна крестьянка из села Васильевского простодушно восклицала: Слава Богу, мы обзавелись теперь колоколом, а то и звону не слыхали лет двадцать! Батюшки нет, так будем ходить и молиться хоть на колокол.

Туркестанские архиереи предпринимали нелегкие попытки для пополнения рядов духовенства. Многое сумел сделать епископ Григорий (Полетаев), окормлявший епархию в 1892–1895 годах. До прибытия в наши края Преосвященный Григорий немало лет преподавал в Духовных училищах и ему удалось призвать на служение в Туркестан некоторых своих учеников – ревностных молодых пастырей, не испугавшихся трудностей на ниве Божией. Их так и называли «григорьевцами», эти священнослужители оставили заметный след в летописях епархии. Но все же вплоть до 1910-х годов Туркестанские архиереи получали слезницы, в которых криком кричали православные сердца. В одном из таких прошений, поступившем в 1908 году на имя епископа Димитрия (Абашидзе), говорится: Тяжело было нашему сердцу жить без храма, еще тяжелее было разговляться в Светлое Христово Воскресение неосвященным хлебом. И вот собрали мы свои последние гроши и выстроили молитвенный дом. Но все же не исцелили мы своей тоски. Умилосердись над нами, Владыко, пошли нам служителя апостольского. Как нам жить без Божественной литургии, как нам жить без наставника нашей жизни?! Горько, очень горько жить так православному человеку, но еще в сто раз горше умирать. Умирать, как бессловесному созданию, без Святого Причащения! Пожалей наши души, Владыко, не дай нам умереть без покаяния, назначь к нам пастыря! А мы будем любить его, будем сохранять его, как отца родного!

Это прошение писалось, когда на Россию уже надвигалось богоборческое безумие, захлестнувшее и Среднюю Азию, а наша епархия еще оставалась немощной. Но в канун страшных испытаний Милостивый Спаситель, укрепляя верных, послал и на Туркестанскую ниву Свою усерднейшего архипастыря. Им стал епископ Димитрий, происходивший из древнего грузинского рода князей Абашидзе. Когда он вступил на Туркестанскую кафедру, ему еще не было сорока лет. Все силы молодости, всю пылкость своей души Преосвященный Димитрий посвятил служению православной пастве. Невзирая на трудность тогдашних дорог, он несколько раз из конца в конец объехал необъятный Туркестан, вдохновляя священнослужителей и прихожан, изучая их нужды. Он рукополагал пастырей для дальних приходов, сам подбирал их из числа грамотных и глубоко верующих сельчан, а также «лаской и таской» добывал в России священников для своей епархии. Всюду, где только мог, – и в российских столицах, и у местных купцов и промышленников – Преосвященный Димитрий выпрашивал и вымаливал средства на нужды Церкви. Он обогащал епархию бесценными святынями: его попечением сюда были доставлены частицы святых мощей великомученика и целителя Пантелеимона, множества икон из Новгорода, Киева, списки чудотворных афонских образов. При нем были основаны Иверско-Серафимовский женский монастырь в Верном и иноческая община в Ашхабаде. Всего за шесть лет его архипастырского служения в Туркестане было создано 84 новых дома Божия и во всех храмах епархии были пастыри! Прежде между имперскими властями и православными архиереями здесь возникали постоянные конфликты: доброму и обаятельному епископу Димитрию удалось смягчить и эти отношения. (Правда, ему все же не довелось осуществить два своих заветных желания: власти так и не разрешили ему перенести архиерейскую кафедру из Верного в Ташкент, а проект создания в епархии Духовной семинарии был похоронен под грудой бюрократической переписки.) В 1912 году императорским указом он был переведен в Крым. Пылкой любовью и болью разлуки с нашим краем, с добрым его народом звучало прощальное восклицание Преосвященного Димитрия: Прильпе язык мой гортани, аще забуду тебя, Туркестане!

Яркой была и его дальнейшая судьба. Когда началась Первая мировая война, Преосвященный Димитрий по собственному настоянию стал простым судовым священником на одном из боевых кораблей Крымского флота. Он стал архиепископом Таврическим, сыграл заметную роль на Поместном Соборе 1917–1918 годов, где ратовал за спасительное для Русской Церкви деяние – восстановление Патриаршества, свершившееся непосредственно перед началом богоборческого террора. Господь не попустил этому ревностному архипастырю оказаться в чекистских застенках: в 1918 году он лишился зрения, и слепого архиерея не тронули. Высокопреосвященный Димитрий подвизался в уединенном молитвенном делании в стенах Киево-Печерской Лавры и там в 1944 году глубоким старцем отошел ко Господу.

В тяжелейших трудах ради душ своей паствы – оказавшихся здесь русских людей – совершало служение православное духовенство Туркестана. Нет, совсем не похоже было это на религию колонизаторов. Западные миссионеры присылали из стран Азии и Африки блистательные рапорты о десятках тысяч обращенных (результаты их деятельности обычно рассыпались в пыль, когда «просветители» уходили восвояси). Но что было в «имперском» Туркестане? Ни о какой православной миссии среди мусульманских народов и речи не заходило. А на робкую попытку епископа Григория (Полетаева) организовать проповедь среди язычников Киргизии ответом явился указ генерал-губернатора Вревского от 6 марта 1393 года: Управление религиозными делами кара-кыргыз предоставляется сартскому (то есть узбекскому) мусульманскому духовенству.

Приводимая епископом Димитрием (Абашидзе) статистика «обращений» весьма и весьма своеобразна. В течение всего «имперского» периода, длившегося около полувека, приняло христианство: восемь киргизов, два туркмена, три сарта (узбека) и один перс (вероятно, таджик). В то же время девять русских в Туркестане перешли в мусульманство, среди них оказался даже священник по фамилии Громов. Очевидно, перемена веры была сделана этими немногими людьми из внутренних побуждений и нисколько не затрагивала отношений Православия и ислама.

Не церковное дело – рассуждать о мирской политике, действиях земных властей и общественных лидеров. Однако глубинный смысл народных судеб – это область Божественного Промысла, приоткрывающаяся лишь для духовно просвещенного взгляда. Только какой-нибудь исторический материалист либо позитивист не разглядит под пестрой окровавленной тканью времен ничего, кроме дикой классовой борьбы или бурлящего хаоса случайностей. Но мировоззрению верующих доступно понимание того, что премудрым смотрением Всевышнего и из злых дел падшего рода человеческого могут произрасти благие плоды для народов. В таком свете оценка русского присутствия в Туркестане является совсем не однозначной.

Конечно, сказки советских псевдоисториков о «присоединении» Маверранахра к Российской империи – прямая фальсификация. Это была интервенция, как всякое военное нашествие несшая с собою кровопролитие и страдание множества людей. Среднеазиатской авантюрой царь Александр II вовлек свой народ в исторический грех, требующий покаяния, которое должно быть принесено в трудах честных русских ученых и мыслителей, в сознании сынов России.

Нужно отдать должное Александру II Освободителю – это был один из лучших русских монархов, среди многих своих благодеяний России одним величайшим своим свершением – раскрепощением крестьянства – заслуживший благодарную память народа. Во все время своего царствования он не знал покоя, был под травлей бесноватых террористов и принял от их рук страдальческую кончину. Но при всем своем уме и доброте Александр II не избежал порока, которым были заражены все российские самодержцы начиная с западника Петра I, – стремления играть видную роль на европейской арене.

Внешнеполитическая активность всегда была пагубна для России. Так Наполеон, «любезный друг» царя Александра I Благословенного, обрушил на его страну свои полчища. Так предательство западных «союзников» Николая I довело Российскую державу до позора Крымской войны. Так «милый кузен» Николая II кайзер Вильгельм вторгся в российские пределы, а двурушничество «сердечного согласия» западных членов Антанты свалило на Россию всю тяжесть мировой войны, так что обескровленная страна стала добычей заговорщиков-большевиков. А благо России приходило во времена ее внутренней сосредоточенности: в стране, лишенной внешнего влияния после крымского разгрома, Александр II сумел осуществить свои реформы, которые обусловили стремительный взлет благосостояния России в мирный столыпинский период царствования Николая II. Но тот же Александр II, бывший освободителем русского крестьянства, увлекся борьбой за сферы влияния с колониалистской Великобританией и явился на земли Маверранахра как захватчик.

Однако дальнейшие действия русской администрации не укладываются в обычные представления о завоевании. «Лев британской разведки» С. Рэйли называл российскую имперскую политику странной, но эффективной. Действительно, тем, кто вторгался на чужую землю с целью порабощения и извлечения максимальных выгод, было непонятно стремление имперских властей Туркестана как можно меньше вмешиваться в жизнь завоеванного края, не покорять, а просто присутствовать. Это была вполне сознательная позиция.

Среднеазиатские аристократы вдобавок к своим титулам получали и российское дворянство (такая практика велась на Руси со времен великого князя Василия Темного, когда каждый приезжавший к московскому двору знатный татарин делался и русским князем), им присваивались высокие офицерские чины императорской армии (в немногочисленном царском генералитете было отведено девять специальных вакансий для генералов-мусульман); они полностью сохраняли свои права и власть, только осуществлявшиеся впредь от имени «белого царя».

Переселение в Туркестан крестьян из России имело целью закрепить здесь русское присутствие. Но земельная политика велась крайне осторожно, чтобы не ущемить интересы коренного населения. Переселенческие комитеты иногда приобретали землю у законных владельцев, но чаще отводили поселенцам незанятые отдаленные неудобья – жалкое существование русских крестьян в таких «трущобах», как урочища Сусамыр и Котмен-Тюбе, с ужасом вспоминают очевидцы.

Что касается отношения к исламу, то в инструкциях, направляемых в Туркестан чиновникам, сразу за призывом к верности отечеству и царскому престолу следовало требование: проявлять справедливость к нуждам и интересам мусульман. Российская администрация всячески подчеркивала свое почтение к мусульманскому духовенству и как огня боялась вмешательства в его дела. Неоднократно имперское правительство выделяло крупные средства на удовлетворение религиозных нужд мусульман: так, в 1833 году была восстановлена из развалин знаменитая ташкентская мечеть Джами. В благодарственной речи, произнесенной по этому поводу, казий Мухаммед Мухитдин-Ходжа отмечал: при «белом царе» ничто не мешает мусульманам следовать законам адата и шариата, русское присутствие никак не отразилось на вере и обычаях народа.

Единственное, за чем зорко следила имперская власть, – это за спокойствием края. Российские чиновники стремились в зародыше истреблять всякую вспышку вражды, касалась ли она различных общественных слоев или родовых групп; всюду способствовали достижению примирения и единодушия. Такая практика шла наперекор классическому правилу завоевателей: разделяй и властвуй. Русское имперское присутствие вольно или невольно содействовало сплочению народов Маверранахра.

История Средней Азии не поддается идеализации. Начиная от ХVII и вплоть до середины XIX века этот край был ареной почти непрерывных кровавых стычек между отдельными областями, каждая из которых имела собственного самодержца. Даже когда российские войска уже вторглись в Маверранахр, здесь еще длилась междоусобица. Бросается в глаза сходство этой плачевной картины с положением Руси во времена удельных княжеств. И точно так же напрашивается сравнение российского управления Туркестаном с властью монголо-татар над Русью – тем самым «игом», в котором близорукие историки не видят ничего, кроме крови, огня и жестокостей, и которое обернулось великим благом для исторических судеб русского народа.

Промыслительное значение ордынского завоевания Руси очевидно: если бы не оно, занятые братоубийственной резней русские княжества послужили бы легкой добычей западных хищников, под пятой которых становилось немыслимым сохранение православной веры и достижение народного единства. А под крылом Орды сумела Русь опомниться и объединиться. Когда монголо-татары остудили свой воинственный пыл, их отношения с завоеванной Русью переросли в союзничество, ханы не препятствовали, а подчас и покровительствовали князьям московским – собирателям русской земли. Да, случалось и иное: набеги и пожарища, слезы и кровь. Но без этого, бывавшего жестким и жестоким протектората Востока никогда бы Русь не стала державной. И по Промыслу Божию русское присутствие в Средней Азии сыграло точно такую же роль в отношении ее народов: сплотило их и подготовило к созданию собственных единых государств, опирающихся на веру, культуру и заветы предков. Свидетелями этого мы стали в недавнее время.

Если доводить сравнение до конца, то надо сказать, что протекторат имперской России был несравненно мягче и старинного ордынского, да и любого другого в истории. При всех недугах имперской политики Россия оставалась православной державой – кротким и смиренным духом Православия запечатлевались ее деяния. «Странная империя» старалась не подавлять народы, а привлекать их к себе, готова была разделить с ними власть: в высших кругах российского правительства и дворянства мы видим татар и грузин, поляков и немцев, не считая уже совсем родных украинцев и белорусов. А простые русские люди видели в своих иноплеменных соседях не чужаков, а ближних, умели уважать их веру и обычаи, учились любить и понимать их.

Последнего русского монарха царя-мученика Николая II связывала трогательная дружба с Бухарским эмиром Саидом Алимханом. Бухара оставалась независимой от России, ограничиваясь в отношении империи «союзом младшего брата со старшим». Но и личные встречи, и переписка царя и эмира свидетельствуют о чувствах, бывших гораздо глубже обычной дипломатии. Благочестивый и мягкий человек, Николай II был очень одинок, только в кругу своей семьи находил он понимание и душевное участие. Простой народ почитал царя-батюшку, повсюду в крестьянских избах под божницами висели его портреты. Но большинство высшего слоя, составлявшего ближайшее окружение монарха, было охвачено вольномыслием и жаждой «свобод», обманывало его доверие, интриговало, клеветало на горячо любимую им жену-императрицу, тайно насмехалось над его приверженностью к Святому Православию, готовило предательство. Родственную душу Николай II увидел в эмире далекой Бухары. Саид Алимхан получил блестящее европейское образование, но остался ревностным мусульманином, глубоко верующим человеком – и мог понять благочестивого русского императора. Понятны были эмиру и козни, окружавшие его русского собрата, ибо и сам он страдал от ненависти бухарских образованцев (недаром именно из Бухары вышло большинство революционных лидеров Туркестана). Очевидцы крымской встречи этих царственных особ рассказывают, что радостью и душевной теплотой было согрето их общение. Когда Россию втянули в мировую войну, а внутренние политиканы и заговорщики начали разваливать тыл, страна остро ощутила недостаток финансовых средств. Бухарский эмир несколько раз высылал огромные суммы денег, пытаясь помочь в беде Николаю II и его державе. В ответ император даровал эмиру Саиду Алимхану одну из высших наград России – орден благоверного князя Александра Невского. В этом видится символическое значение, ведь завет святого князя Александра гласит: крепить оборону на Западе и искать друзей на Востоке.

Клеветническая фраза большевицкого вождя: «Россия – тюрьма народов» – стала походить на правду только при основанном этим самым вождем тоталитарном режиме. И в большевицкой «тюрьме» солонее всех пришлось именно русскому народу, сто миллионов жизней положившему под топор гражданской войны и террора, голода и раскрестьянивания, и еще больше душ – на сатанинский жертвенник «воинствующего безбожия». Тогда-то и началась пресловутая русификация: большевицкая номенклатура, не имевшая веры и нации, до неузнаваемости изувечила русский язык, превратив его в «рупор идеологии», и силилась заставить говорить на этом жаргоне все оказавшиеся в ее власти народы. Винить ли Россию за то, что она не устояла против западных богоборческих теорий? Виноват ли сам народ, если его интеллектуальная элита заразилась духовной чумой?

Скрытой сущностью большевизма является отнюдь не «борьба за интересы рабочего класса и светлое будущее человечества», но богоборчество. Тоталитарный режим обрушил лютые гонения на поклонников Единого Бога: и на Православие, и на ислам. Общие страдания роднили мусульман и православных в те жестокие годы. Русская Церковь многим обязана доброй среднеазиатской земле, здесь укрывались от казни тысячи русских священников и иноков, находя убежища с помощью узбеков и туркмен, киргизов и таджиков.

Не мирской блеск, а страдания за веру составляют славу последователей Распятого Вселюбящего Спасителя. Многих славных исповедников знала наша епархия. Дороги ссылки привели на Среднеазиатскую кафедру крупнейших иерархов Русской Церкви – митрополитов Арсения (Стадницкого) и Никандра (Феноменова) – их обоих Поместный Собор 1917 года выдвигал кандидатами на Патриаршество, а затем они стали ближайшими сподвижниками святого Патриарха Тихона, вместе с ним представали перед богоборческим судилищем. Здесь, в горах Таджикистана, вершил уединенный молитвенный подвиг схимник Петр – епископ Питирим (Лодыгин). Здесь сражался с обновленческой ересью ревнитель Православия епископ Андрей (Ухтомский), и после лагерной каторги обрел он приют в туркменском поселке Теджен. Здесь возрастал и закалялся духом мужественный исповедник и замечательный мыслитель архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий).

В те годы среднеазиатские архипастыри совершали богослужения возле малой часовенки на Ташкентском Боткинском кладбище, но тем ярче сиял свет веры их паствы, хранивший святыню Православия среди гонений.

Последним среднеазиатским архиереем в 1930-х годах был архиепископ Борис (Шипулин). В 1924 году после трех лет, проведенных им в тюрьме, чекистам удалось сломить его, он публично «отмежевался» от Патриарха Тихона, но затем нашел в себе силы для глубокого покаяния и духовного возрождения.

До конца своего архипастырского служения Преосвященный Борис оплакивал свой грех, носил вериги и власяницу, питался только хлебом и водой. В 1936 году власти пытались вновь принудить его к отступничеству, сделать обновленческим «митрополитом всей Средней Азии», но он решительно отказался примкнуть к еретикам и был арестован, а через год застрелен конвоем на сибирском этапе.

Даже оставшись без архиерейского возглавления, Среднеазиатская епархия продолжала хранить острова благодати. Только чудом Господним можно объяснить то, что в самаркандском Покровском соборе никогда не прерывалось православное богослужение. В избушке на берегу Иссык-Куля продолжал вершить пастырский труд наследник Оптинских старцев архимандрит Борис (Холчев), к которому со всей страны стекались духовные дети. В тесном кругу маленькой общины, в одной из ташкентских квартир совершал богослужения митрополит Гурий (Егоров), в прошлом – знаменитый основатель православных братств Санкт-Петербурга и сибирский заключенный, в будущем – восстановитель Троице-Сергиевой Лавры и глава Ленинградской епархии.

Именно митрополиту Гурию довелось в 1940-х – начале 1950-х годов возрождать приходскую жизнь Среднеазиатской епархии. Со всех концов края являлись к архипастырю уцелевшие священники (почти все прошли лагерные сроки, а потом устраивались кто куда, чтобы снискать пропитание: работали бухгалтерами, аптекарями, сторожами). Духовно изголодавшийся православный люд устремился восстанавливать храмы и создавать молитвенные дома. Старейшие наши прихожане вспоминают: Тогда мы будто воскресли из мертвых. Не успело пройти и года, как в епархии вновь открылись десятки приходов.

Преемник Высокопреосвященного Гурия архиепископ Ермоген (Голубев), вступивший на кафедру в разгар новых гонений – хрущевщины, совершил казавшееся немыслимым деяние: когда по всей стране разрушались еще уцелевшие храмы, в Ташкенте ему удалось не только восстановить, но практически выстроить заново неказистую госпитальную Свято-Успенскую церковь, ставшую величественным кафедральным собором. За это доблестный архипастырь подвергся травле в печати, домашнему аресту и высылке, но вряд ли это могло испугать того, кто двенадцать лет провел в сталинских лагерях.

Славные имена и яркие страницы недавней истории нашей епархии должны вселить мужество и в нас, ныне живущих в Средней Азии православных христиан. Нам не грозят гонения за веру, казематы ОГПУ, лагеря и расстрелы. Но увы! Даже вымыслы недобросовестных, совершенно не знающих этого края журналистов или просто лукавые сплетни заставляют некоторых из нас малодушествовать, подталкивают к эмиграции из стран Средней Азии, ставших для нас родиной. С древности святые отцы учили верных совершать служение там, где призовет Господь, и предупреждали: кто привыкает бегать с места на место, добегается до геенны огненной. Судьбы Божии есть тайна тайн: где угодно может настичь человека личное или общественное бедствие – но среди любых испытаний останется невредим тот, кто уповает на Всевышнего.

Усилия правительств стран Средней Азии ныне представляются устремленными к мирному созиданию. А благожелательность мусульман к православным христианам здесь имеет глубокие корни. Доводилось слышать от мусульманского духовенства: «Если у православных возникают трудности, пусть обращаются к нам – мы всегда рады помочь». (И надо надеяться, что сектантским «миссионерам» не удастся разрушить нашу дружбу.) Многому мы можем поучиться у наших мусульманских братьев – ими совершен великий духовный подвиг: сквозь десятилетия тоталитарного ига они пронесли неповрежденной свою веру, нравственность, добрые обычаи предков, крепкие многодетные семьи. И ныне среднеазиатские народы не приемлют сточных вод западной «масс-культуры», пропаганды блуда, насилия и хищной наживы.

Эта стойкость и мужество вселяют надежду на то, что здесь будут преодолены теперешние трудности экономики и политики, государства Средней Азии достигнут всяческого процветания. В труде на благо нашего прекрасного края, в совершении дел милосердия, в утверждении мира и братолюбия рядом с мусульманами открывается поприще и для православных христиан. Такое соседство может оказаться очень плодотворным. Знаменитый православный философ Константин Леонтьев утверждал и на ярких примерах доказывал: государства с однообразной внутренней жизнью обречены на увядание; только там, где соседствуют несхожие явления духа, возникает цветение культур. И нет сомнений в том, что древнюю землю Средней Азии еще ждет большое и славное будущее.

Возлюбленные о Господе братья и сестры!

Самым дальним из апостольских странствий был путь святого Фомы Близнеца, чье вдохновенное слово звучало в нашем краю. В святом своем упорстве Апостол Фома не страшился ни опасностей, ни испытаний, но привлекал к себе сердца людей разных народов христианской любовью, чистотой и высотой своего подвижнического жития.

В самом имени святого Фомы скрыта некая тайна. Фома в переводе с еврейского значит близнец, так же переводится и греческое слово дидим, которым тоже именуется этот ученик Спасителя. Чьим же близнецом был святой Фома Дидим, на кого похож был он? На его иконах мы видим очень своеобразное лицо – молодое и строгое, с несколько заостренными чертами, отмеченное горением целеустремленного духа. Этот человек кажется подобным неустанно летящей стреле. Такой внешности не было ни у кого из других Апостолов, и совсем далекой видится она от лика Самого Спасителя. Однако же, когда Иисус Христос явился в видении согдийскому святителю Дионисию, тот принял Его за своего наставника Апостола Фому, а Господь сказал: «Я не Фома, а Брат его». Да, не чертами лица, а духом своим, устремленным вослед Божественному Учителю, сделался святой Апостол Фома похожим на Самого Сына Божия – и Господь назвал его братом, сыном Отца Небесного.

И ныне, празднуя память нашего просветителя доблестного Апостола Фомы, отрешимся же от всяческого маловерия и малодушия и, подобно ему, воскликнем ко Христу Спасителю: Господь мой и Бог мой (Ин., 20:28). Аминь.

vn001

Источник: Митрополит Владимир (Иким). Слова в дни памяти особо чтимых святых. – Т4. – 1997-99 гг.