Сегодня:

25 мая 2018 г.
( 12 мая ст.ст.)
пятница.

Святитель Ермоген, патриарх Московский.

Седмица 7-я по Пасхе.
Глас 6.

Разрешается рыба.

Отдание праздника Вознесения Господня. Свт. Епифания , еп. Кипрского (403). Свт. Германа , патриарха Константинопольского (740). Прославление сщмч. Ермогена , патриарха Московского и всея России, чудотворца (1913). Свтт. Савина, архиеп. Кипрского (V) и прочих свтт. Кипрских. Свт. Полувия, еп. Ринокирского (V). Мч. Иоанна Валаха (1662) (Рум.). Прп. Дионисия Радонежского (1633). Второе обретение мощей прав. Симеона Верхотурского (1992). Сщмч. Петра, пресвитера (1937). Мц. Евдокии (после 1937).


Цитата дня

Мир, как детей, обма­ны­ва­ет нас, настоящие ценности выменивает на погремушки.

Протоиерей Иоанн Гончаров.

Православное христианство.ru. Каталог православных ресурсов

Как наше слово отзовётся... В присутствии Другого

Валентин Яковлевич Курбатов

a096s

 

Вот когда начинаешь чувствовать настоящую усталость – когда вдруг видишь, что ты повторяешь однажды и уже давно сказанное, как новость. Наткнёшься нечаянно на старую свою статью и покраснеешь: ээ, да ты, брат, буксуешь. Оглянешься, как заплутавший в лесу, и видишь, что ты это место уже проходил, а значит, и не идёшь, а топчешься, хотя внешне будто шёл всё вперёд и не остановился ни разу.

Так я смутился, увидев в журнале «Москва» свою двадцатилетнюю возрастом заметку «От слова до Слова», где пытался кого-то убедить (кого мы убеждаем, кроме себя?), что мир может поправиться, если просто вспомнит настоящее значение каждого слова и как впервые скажет: «Любовь, надежда, добро, Родина». Именно увидит существо слова, его сердце и почувствует грозную подлинность стоящего за ним значения.

 

И вот, готовясь к очередному заседанию Общественной палаты по охране памятников, опять застал себя на той же мысли – что первее всех нуждается в сохранении слово. Если с археологической бережностью отряхнуть с него пыль веков и человеческих заблуждений, нарочитых спекуляций и прямых попыток уничтожения, поднять его к свету, то легко будет увидеть, что мы давно не дети своей памяти, своей веры и своей Родины. Ненавидимая Константином Леонтьевым «пошлость прогресса» незаметно подмяла даже и тех, кто чувствовал опасность этой пошлости лучше других и сопротивлялся дольше. Приехал в палату-то поговорить об этом, глянул в приготовленные к обсуждению бумаги и зашатался: «Девелоперы должны отдавать преференции инвестициям в кластеры». Вот! А ты, дурак, со словом своим!

Бумаги-то не враг готовил, а тонкие специалисты и защитники. Значит, они, бедные, уже стесняются перед другими специалистами человеческого языка и затягивают сами себя в дурную воронку заёмной терминологии, которая делает мир на одно лицо. Немудрено, что после этого нежнейшие, почти лепные, молитвой и любовью ставленые псковские храмы реставрируются с механической расторопностью и заселяются фанерными, а то и вовсе пластиковыми софринскими иконостасами, так что это уж не молитва, а «духовная инвестиция», и не Творцу, а «девелоперу».

 

Слово безнаказанно предаваемо не бывает. Мы и посреди храма и Родины можем остаться без веры и дома, стыдясь своего «бедного» слова перед щегольской чужеязычной уравнительностью. Ведь словарь-то – тот же самый инструмент и материал, и с чужим словом сами собой являются вместо родного дерева, камня и духа пластик, химия и инструкция по применению.

Конечно, ничуть не лучше и наше выветрившееся патриотическое риторство, когда все слова вроде и верны и стары, да уж давно лишены живой боли и держатся как ходовая валюта в соперничестве «Единой России» со «Справедливой Россией» и Союза писателей России с Союзом российских писателей. Как когда-то покаянно писал тот же Леонтьев о своей юности: «Надо было мыслить, а я только думал…» Вот и мы – «думаем». А мыслить-то вот-вот уж и разучимся. А между тем медленно, но необратимо теряем русское своё лицо. А с ним живое, цветущее сложностью и разнообразием православие, которое, коли почитать, слава Богу, достаточные теперь труды русских религиозных просветителей и миссионеров, было куда как отлично живым дыханием в Сибири и на Урале, в Пскове и Иркутске, что и теперь ещё видно по старым иконам, уберёгшимся по музеям и старым крепким домам. А нынче мы по всей России пишем иконы чаще с одних и тех же образцов, так что храмы перестают быть наособицу, а с ними усредняется и молитва, которая очень зависит от образа, от его света и духа. Тут в молитве умозрение прихожанина сталкивается с умозрением иконописца, и они или углубляют друг друга, или молча противоречат.

a099m

Вот и слово, загнанное нами до механичности, попавшее в колею, всё чаще крутится на месте и никуда не ведёт. И крутится вроде так, что только пыль летит да спицы мелькают, да крутится-то в воздухе, не касаясь дороги. Простите, что я всё с Леонтьевым, но он, мне кажется, сказал главное, что и тогда не очень услышали, а теперь уж и вовсе позабыли, – что слово не безлично, что оно всегда лицо, которое его говорит, что оно всегда или исповедь, или проповедь, а не информация. Кто это и когда сказал, что мы подменили мудрость знанием, чтобы со временем и знание унизить ролью простой информации. А у информации в отличие от мудрости и знания как раз лица-то и нет. И мы вон информацией-то забили газеты и журналы, каналы радио и телевидения до крыши, а себя-то как раз и потеряли, и мир-то наш во внешности тоньше, да душа «толще».

Чем долее живёшь, тем больше узнаёшь правду оптинского старца Амвросия, что «где просто, там ангелов со сто». В этой «простоте» и сложнейшие вопросы государственности и человеческого устройства решаются сами собой», потому что они решаются словом, которое помнит, что оно было у Бога и было Бог. Вот Бог в слове дело-то и управляет, как это ни по кажется простодушно нынешним девелоперам.

Уж и не знаешь, как докричаться до высоких кабинетов, а они при демократии всё выше от земли – задерёшь голову, шапка падает, а им тебя внизу и не видно. Они тебя давно заменили диаграммами и социологическими опросами, удобным числительным. А Россия тем всегда и отличалась от других народов и других культур, что она страна «личная». Эка, скажут, куда завернул! У нас личность-то никогда ни во что не ставилась! Да только отдельная-то личность и лицо народа при близости слов – вещи разные. И даже, странно сказать, как будто обратно пропорциональные. И как через меру о «личности» и «правах человека» начинаешь пещись, то, глядишь, скоро станешь «населением», а народ, который больше на обязанности держится, и пойдёт сходить на нет.

Почему я и твержу про Слово, про различение оттенков, в которых и дышит настоящая полнота смыслов. Мы уж и Год русского языка назначали, а слушать лучше не стали и крепче не сделались, потому что ему года-то мало, ему вся жизнь нужна. И усталость-то усталостью, а взялся жить – живи и слова не оставляй. Ведь и молимся мы каждый день одними словами, а они не оскудевают силой. Значит, и тут перед Словом надо встать, как перед Образом. И оно отзовётся.

В ПРИСУТСТВИИ ДРУГОГО

«…Мир – это текст, и он говорит с нами смиренно и радостно об отсутствии себя самого и в то же время о вечном присутствии кого-то другого, а именно своего Создателя».

a100m

Это сказал Поль Клодель, и мне легко убедиться в его правоте сегодня в пушкинском Михайловском в цветении июля, когда луга ждут покоса, когда нетерпеливые травы, кажется, сами клонятся навстречу, напоминая, что они призваны не к тщетному цветению, а к человеческому служению. И как этот «текст» прекрасен: ситцевые колокольчики, лохматые малиновые клевера, смиренная душица, молочно перекипающий морковник, летучие цветы бабочек, нежные мятлики и военные лисохвосты. Подлинно «текст», в котором каждый цветок – слово, живущее полно и радостно только в «предложении» мира. Вот уж воистину образец счастливого смирения перед Создателем.

И без всякой метафоричности в этот час легко догадываешься, что и всё-то человечество на земле – такой же луг, где всякий человек и народ только слово в «предложении». И только в «предложении» и имеющее смысл и только в нём и являющееся речью.

 

Кажется, я думаю о слове все последние годы, и уже Бог знает, сколько бумаги исписал, а взглянешь с утра на сияние мира, и опять всё впервые. Так один из моих старых товарищей писал полевые цветы, не срывая их, и все они у него были чудесно хороши. Но, уходя, он оборачивался и видел, что цветок улыбается ему вслед и всё в нём другое, словно добрый художник только что не писал его – хоть снова садись, что он не раз и делал, пытаясь узнать эту тайну. А она, как я теперь следом за Клоделем понимаю, была только в том, что цветок был полон и «открыт» только в «речи» всего луга и, что бы его «портрет» был верен, надо было написать всё поле.

Вот и человек полон только со всеми и во всех, в глазах, как в зеркалах, где каждое отражение – он, и в каждом отражении – другой. И каждый человек каждую минуту – часть «предложения», часть переменчивого под порывами исторического ветра, постоянно меняющегося «текста». И в последнее время (особенно именно в последнее) я замечаю, что, чем мы более эгоистичны, чем каждое «слово» спесивее и самоувереннее, чем дальше мы друг от друга и чем разобщённее (а уж дальше, чем мы все сегодня друг от друга, кажется, мы не были никогда), тем Создатель настойчивее и непреложнее подталкивает нас к мысли о единстве. Словно Он для того и попустил миру (а более всего нам, грешным) попасть во все ловушки самолюбия, ожесточения, национализма и демократической неопрятности, злой радуги «цветных революций» и межэтнических «разборок», чтобы мы скорее осознали, что каждый стежок в мировой ткани держится только всею тканью, и каждый необходим на своём месте и в соседстве с другим, а не сам по себе.

 

Вот и слово, как будто тоже научившееся такой суверенности, что на него заводят карточку и составляют словари, где ищут ему единственного обозначения, легко вырывается из определяющих границ, будь ты хоть Владимир Иванович Даль, и торопится в контекст, где только и может быть самим собой. В Иркутске автор замечательного «Словаря говоров русских старожилов Байкальской Сибири» Г.В. Афанасьева-Медведева подарила мне этот, может быть, последний из нынешних изданий великий словарь (мы теряем говоры со стремительностью ветра), и я увидел там эту закономерность с удивительной ясностью. Галина Витальевна в этой необъятной (в «Словаре» двадцать томов) работе догадалась о главном – что слово само по себе не живёт. И потому, едва успев назвать каждое из них, тотчас записывает рассказ, в котором оно прозвучало. Именно рассказ, «текст», где слову хорошо и где оно живёт всеми связями, – и слово общее, как авандель (Евангелие) и аверьяновы (валерьяновы) капли, и слово самое «дикорастущее» и, может, быть, только в одной деревне и в одних устах и живущее: «Абой, девчонки! Не могу видеть, сердце изболело, Господи. Все поля запустели. Абой! Греховалито как. На иконах койки делали. Это правда было. Оне больши были, иконы-то».

При чтении этого испуганного непонятного «абой» я с улыбкой вспомнил Хорхе Луиса Борхеса, однажды сказавшего, что любое сочетание букв на каком-то языке мира есть имя Бога. Может показаться, что он иронизировал (в том числе могло показаться и ему самому), но в существе он ведь говорил не о наборе букв, а о контексте, о «речи». А тут многое определяет не согласие букв, а живость интонации и свет слышания «текста» мира. Услышав этот «текст», легко понять и многое в русской литературе. Когда отец Василий Зеньковский дивится, как мог Тургенев, заявляя себя безбожником, так точно написать христианство Лизы Калитиной или Лукерьи из «Живых мощей», и относит это умение к неосознанной религиозности Ивана Сергеевича, то я думаю, что это не совсем так. Православная душа героинь написана верно, потому что слово помнит себя лучше, чем произносящий его художник. И если Иван Сергеевич верно слышит речь милых его сердцу героинь, то он слышит и их душу. Слово само ищет «текста» и подсказывает себя хорошему писателю, а порой и выпрямляет его сердце. А уж если душа разладится, то тут уж даже и у Александра Сергеича Пушкина «ко звуку звук нейдёт», потому что повреждено внутреннее «предложение».

 

И опять кажется, что сегодня слово впервые «ощупывает» себя, чтобы быть готовым вспомнить свою настоящую глубину. И человечество тоже впервые за историю не в философах и мыслителях, не в своих святых и подвижниках, не в гениях прозрения и мастерах слова, а в каждой живой душе готовится сказать Создателю: «Вот я, Господи!», как говорило на заре мира, когда ещё только пробуждалось из первоначальной глины и оглядывало дарованный ему мир в потрясённом удивлении, чтобы впервые понять страшную высоту и ответственность этого «я». Да даже и просто узнать наконец, что же говорит человек, говоря это любимое, привычное, так легко излетающее из нас местоимение, и с благодарностью и ужасом увидеть, что оно есть образ и подобие Божие, и что сам человек – только малое зеркало (или только осколок) Создателя мира. Или как опасно, но с верным внутренним чутьём писал тот же Борхес: «... не таятся ли черты распятого в каждом зеркале; быть может, лик стёрся и угас лишь для того, чтобы все стали Богом?»

 

Я тут, впрочем, как и часто уже в последних статьях, ловлю себя на слове «впервые». Может быть, это обычное заблуждение долго живущего человека, что именно на его глазах происходит качественное преображение мира. И то пока он не раскрывает последних номеров газеты «Комсомольская правда» или «Жизнь», не слушает радио и не смотрит сериала «Школа». А откроет и посмотрит – и все обольщения побоку.

Но тоже ведь давно умом знаешь, что есть малое время (газет, «Школы», досады дня) и есть большое, где ты слышишь в себе день истории и тектонические слои времени и нет-нет чувствуешь холодок даже такого непостижимого слова, как «вечность». Вот это-то большое время, в котором и последний безбожник однажды вдруг смущённо смолкает на полуслове и, теряя нить разговора, неожиданно машет рукой и отводит глаза, и есть главное человеческое время. Там и вырывается у Мандельштама: «Господи, сказал я по ошибке, сам того не думая сказать». И Сталин вместо «товарищи» говорит 3 июля 1941 года «братья и сестры», из чего Гитлер, если бы в этот час был в том же большом времени, понял бы, что уже проиграл войну. Кажется, и сама история живёт по очереди в том и другом времени – малом времени безумий и революций, ересей и перестроек и в большом времени молчания и задержанного дыхания, когда рождаются философы, уходят в пустыню старцы и ученики записывают за Отцами Церкви спасительные слова: «Держи ум свой во аде и не отчаивайся» или «Бог любит не всех одинаково, а каждого больше». И в этом большом времени внезапно прозревший Поль Клодель (место его духовного преображения, настигшей его Господней молнии света отмечено в соборе Парижской Богоматери специальной табличкой в полу) и увидел, что «мир – это текст», а слово – только «неусмирённый отрезок, ведущий к смыслу». Увидел, чтобы увидели и мы и стали наконец тем, к чему призваны, – образом и подобием Божиим и росли навстречу этому знанию, тянулись вверх, как благодарные михайловские травы, без страха ожидая Господней жатвы для своего теперь уже навсегда осмысленного зрячего стояния на своём месте в великом небесном «предложении», в ослепительном «тексте» мира.

 

 

Источник: Журнал «Шестое Чувство»